Закладки
  Добавить закладку :

|
|

Главная | "Биография души" | Произведения | Статьи | Фотогалерея | Гессе-художник | Интерактив

Лауреат Нобелевской премии по литературе за 1946 г

Произведения Игра в бисер  Скачать книгу
19
Размер шрифта:

Магистра Игры. У каждого Магистра есть заместитель, его не назначает Верховная Коллегия, а Магистр сам выбирает его из небольшого круга кандидатов, неся полную ответственность за все его поступки и подпись. Для кандидата это великое отличие и знак высшего доверия, если Магистр изберет его своим заместителем, тем самым делая его своим ближайшим сотрудником, как бы правой рукой; всякий раз, когда сам Магистр по каким-либо причинам отсутствует, заместитель исполняет его обязанности, правда, не все: так, при голосовании в Верховной Коллегии он имеет право выступать только в роли передатчика мнения своего шефа, но ему не разрешено участвовать в прениях, вносить предложения и тому подобное. И все же, хотя назначение кандидата заместителем всемогущего Магистра ставит его на высокий пост, порою весьма представительный, оно означает тем не менее что-то вроде преждевременной отставки, ибо в рамках официальной иерархии заместитель представляет собой некий обособленный случай: ему поручают выполнение весьма важных функций, оказывают почет, но в то же время лишают некоторых прав и возможностей, которыми пользуются все остальные. Два обстоятельства характеризуют его исключительное положение: заместитель не отвечает за свои действия в должности, и путь вверх по дальнейшим ступеням иерархии ему раз и навсегда заказан. Правда, это закон неписаный, но его легко вычитать в истории Касталии: не было ни одного случая, чтобы после смерти или низложения Магистра место это заняла бы его «тень», которая так часто заменяла его при жизни и само существование которой, казалось бы, предопределяло ее в наследники. Подобная практика как бы умышленно подчеркивает непреодолимость рубежа, представляющегося весьма непрочным и подвижным: граница между Магистром и его заместителем выступает как некий символ границы между должностью и личностью. Итак, касталиец, вступая на высокий пост заместителя, окончательно прощается с перспективой самому когда-нибудь стать Магистром, слиться с облачением и регалиями, которые так часто, представляя Магистра, носит на себе, но вместе с тем он получает странное и двусмысленное право перекладывать вину за совершенные ошибки на плечи своего Магистра, который один должен отвечать за него. И действительно, бывали случаи, когда Магистр становился жертвой избранного им заместителя и из-за грубого упущения, совершенного последним, вынужден был уходить в отставку. Прозвище, которым в Вальдцеле наградили заместителя Магистра Игры, вполне оправдывается его странным положением: как его связью, почти идентичностью с Магистром, так и призрачностью его официального существования, как бы лишенного субстанции. Его именуют, как уже сказано, «тенью».
       Уже многие годы роль «тени» при Магистре Томасе фон дер Траве62 исполнял человек по имени Бертрам, которому недоставало скорее удачи, нежели одаренности или доброй воли. Это был отличный мастер Игры, что, собственно, само собой разумелось, по меньшей мере неплохой учитель и добросовестный чиновник, бесконечно преданный своему Магистру; тем не менее он в последние несколько лет потерял всякое расположение должностных лиц и восстановил против себя подрастающее поколение элиты, поскольку же в нем не было ничего от рыцарства его повелителя, он лишился всякой уверенности и покоя. Магистр не расстался с ним, а все эти годы всячески оберегал его от столкновения с элитой, все реже и реже использовал его для публичных выступлений, поручая ему заниматься в Канцелярии и Архиве. Вот этот-то незапятнанный, но нелюбимый или ставший нелюбимым человек, которому счастье явно отказывало в благосклонности, из-за болезни своего Магистра неожиданно стал во главе Vicus lusorum, и в случае, если бы ему действительно пришлось руководить торжественной Игрой, во время празднества оказался бы на самом видном посту во всей Педагогической провинции. Справиться с подобной задачей он мог только, если бы ему оказали доверие и поддержку большинство мастеров Игры или, по меньшей мере, репетиторы, а это, к сожалению, не имело места. Вот и случилось, что на сей раз Ludus sollemnis стала для Вальдцеля тяжким испытанием, почти катастрофой.
       Только за один день до официального начала Игры было объявлено, что Магистр серьезно болен и не в состоянии взять на себя руководство. Неизвестно, входила ли задержка этого известия в намерения самого больного, который, возможно, до последней минуты надеялся, собрав все силы, все же возглавить Игру, но, вероятно, болезнь его была чересчур серьезной, чтобы он мог лелеять подобные надежды, а «тень» совершила ошибку, оставив Касталию до последнего часа в неведении об истинном положении дел в Вальдцеле. Впрочем, была ли подобная задержка ошибкой – вопрос спорный. Если он ее и совершил, то, несомненно, с благой целью, не желая заранее умалять значение торжества и отпугнуть почитателей Магистра Томаса от поездки в Вальдцель. И если бы действительно все шло гладко, если бы между вальдцельской общиной адептов и Бертрамом существовало согласие, «тень» – и это было бы вполне вероятно – обрела бы все достоинство подлинного заместителя, и отсутствие Магистра мало бы кто заметил. Бесполезно высказывать по этому поводу дальнейшие предположения; нам просто казалось необходимым отметить, что Бертрам вовсе не был столь безусловно неспособным и еще того менее недостойным, как, считало тогда общественное мнение Вальдцеля. Нет, он был жертвой в гораздо большей мере, чем виновником.
       Как и во все предыдущие годы, в Вальдцель стали съезжаться гости, чтобы присутствовать на больших торжествах. Многие ничего не подозревали, другие были озабочены состоянием Магистра Игры и полны нерадостных предчувствий. Повсюду, как в самом Вальдцеле, так и в окружающих его селениях, встречались незнакомые лица, почти в полном составе прибыло руководство Ордена и Воспитательной Коллегии. Многочисленные празднично настроенные гости съехались из отдаленных уголков страны и из-за рубежа, заполнив все гостиницы. Как обычно, праздник начался еще накануне официального открытия медитацией, во время которой, начиная с первого удара колокола, вся праздничная публика погрузилась в благоговейное молчание. На следующее утро прозвучали концерты и была провозглашена первая часть Игры, а также объявлены медитации на обе музыкальные темы этой первой части. Бертрам в торжественном облачении Магистра Игры держался с достоинством, владел собой, только выглядел очень бледным и день ото дня казался все более переутомленным, нездоровым, впавшим в резиньяцию, а в последние дни и впрямь стал походить на тень. Уже на второй день официальных торжеств распространился слух, будто бы состояние здоровья Магистра Томаса ухудшилось, его жизни угрожает опасность, и в тот же вечер среди посвященных постепенно стала рождаться легенда о больном Магистре и его «тени».
       Легенда эта, возникшая в самом узком кругу репетиторов, утверждала, будто Магистр не только хотел, но и мог взять на себя руководство Игрой, однако, дабы утешить честолюбие своей «тени», принес эту жертву и передал бразды правления Бертраму. Теперь же, в связи с тем, что Бертрам явно не справляется с возложенной на него высокой обязанностью и вся Игра грозит обернуться разочарованием, больной Магистр, сознавая свою ответственность за «тень» и за ее провал, чувствует необходимость взять на себя расплату за чужие грехи; именно это, а не что-нибудь иное, и является причиной ухудшения его здоровья и скачка температуры. Разумеется, то был не единственный вариант легенды, но его придерживалась элита, утверждая недвусмысленно, что она, элита, это честолюбивое подрастающее поколение, воспринимает сложившуюся обстановку как трагическую и не намерена принимать в расчет никаких уклончивых и половинчатых объяснений, замазываний и приукрашивания этой трагедии.
       Почет, которым пользовался Магистр, и неприязнь к его «тени» взаимно уравновешивались. Бертраму вслед неслись проклятия и пожелания всяческих бед, невзирая на то, что пострадать от этого должен был сам Магистр. Днем позже из уст в уста передавался рассказ о том, будто Магистр призвал к своему одру заместителя и двух старост элиты, заклиная их хранить мир, чтобы не сорвать праздник, еще через день поползла молва, будто бы Магистр продиктовал завещание и сообщил Верховной Коллегии имя человека, которого он желал бы видеть своим преемником. Назывались даже имена. С каждым днем, вместе с известиями об ухудшении состояния больного, множилось и число слухов, и как в торжественном зале, так и в гостиницах заметно падало настроение, хотя никто не позволил себе, не дождавшись окончания Игры, покинуть Вальдцель. Над праздником нависла мрачная туча, однако, несмотря на это, внешне все развивалось по заранее намеченному плану, хотя о радостном подъеме, столь характерном для ежегодных Игр и обычно ожидаемом всеми присутствующими, разумеется, уже не могло быть и речи. А когда в предпоследний день Игры создатель ее, Магистр Томас, навеки закрыл глаза, Верховной Коллегии не удалось избежать распространения этого известия, и, как ни странно, кое-кто из участников с облегчением воспринял подобное разрешение запутанной ситуации. Ученика Игры и особенно элита, хотя им и не было дозволено до окончания Ludus sollemnis надеть траурные одежды и прервать строго предписанное чередование игровых действий и медитаций, единодушно отметили, последний торжественный акт и праздничный день как день траура по усопшему, окружив Бертрама, измученного бессонницей, бледного и все же продолжающего с полуприкрытыми глазами руководить Игрой, атмосферой ледяного недоброжелательства и одиночества.
       Иозеф Кнехт, связанный через Тегуляриуса с элитой и как опытный мастер Игры чрезвычайно остро ощущавший подобные течения и настроения, все же не поддался им и, начиная с четвертого или пятого дня, даже запретил своему другу Фрицу отягощать его сообщениями о болезни Магистра. Отлично понимая и чувствуя, какая трагическая тень легла на празднество, он с глубокой скорбью думал о Магистре, со все возраставшей неприязнью, однако и с сочувствием, – о его «тени», словно бы осужденной умереть вместе со своим повелителем; но в то же время он стойко противился всякому воздействию на себя как правдивых, так и вымышленных сообщений, никому не позволял нарушить свою предельную концентрацию и с радостью отдался течению прекрасно построенной Игры, переживая торжество, вопреки всем треволнениям и мрачным слухам, в состоянии серьезном и возвышенном. «Тень» – Бертрам, к счастью, был избавлен от непременного в подобных случаях приема поздравителей и официальных лиц, традиционный День Радости студентов Игры также был отменен. Как только отзвучал последний такт торжественного музыкального финала, Верховная Коллегия объявила о смерти Магистра, и в Vicus lusorum начались дни траура, которого строго придерживался и живущий в гостевом флигеле Иозеф Кнехт.
       Обряд похорон Магистра Томаса, чью память и поныне глубоко чтят потомки, был совершен с обычной для Касталии скромностью. «Тень» – Бертрам, напрягая последние силы, до конца сыграл свою немалотрудную роль. Осознав свое положение, он испросил себе отпуск и удалился в горы.
       В селении адептов Игры, да и во всем Вальдцеле, воцарился траур. Можно предположить, что никто не поддерживал близких, определенно дружественных отношений с покойным Магистром, но его превосходство, чистота и благородство помыслов, вкупе с выдающимся умом и совершенным чувством формы сделали из него правителя, какие в демократически устроенной Касталии не так уж часто встречаются. Им можно было гордиться. По видимости чуждый страстям, любви, чувству дружбы, он с тем большим правом мог служить идеалом для юношества, и его достоинство, княжеская осанка, кстати, принесшая ему ласково-ироническое прозвище «сиятельство», обеспечили ему с годами, несмотря на известный отпор, несколько особое положение в Высшем Совете и на заседаниях Воспитательной Коллегии. Разумеется, в Вальдцеле сразу же разгорелись споры о кандидате на высокий пост, и нигде они не велись так горячо, как среди элиты. После отъезда «тени», падения которой так добивался и в конце концов добился этот круг, элита, проголосовав, временно разделила функции Магистра среди трех лиц, разумеется, только функции, касающиеся внутренних дел Vicus lusorum, а никак не официальные, являющиеся прерогативой Воспитательной Коллегии. В соответствии с обычаями, пост Магистра Игры не должен был оставаться незамещенным более трех педель. В случаях, когда умерший или убывающий Магистр оставлял после себя уже определенного преемника, не имеющего соперников, пост его замещался немедленно после первого же пленарного заседания Верховной Коллегии. Однако на сей раз дело грозило затянуться.
       Во время траура Иозеф Кнехт несколько раз заговаривал со своим другом о закончившейся Игре и обо всем омраченном празднестве.
       – Этот заместитель Бертрам, – сказал как-то Кнехт, – не только вполне прилично довел свою роль до конца, то есть пытался играть истинного Магистра, но, по моему разумению, совершил и куда большее: он принес себя в жертву этой Ludus sollemnis как своей самой торжественной и последней официальной обязанности. Вы были жестоки, люто жестоки с ним, у вас имелась возможность спасти праздник и Бертрама, но вы этого не сделали, однако не мне судить, вероятно, у вас были свои причины. Теперь, когда вы настояли на своем и бедняга Бертрам уничтожен, вам следует проявить великодушие. Как только он вернется, необходимо пойти ему навстречу, дать понять, что вы оценили принесенную им жертву.
       Тегуляриус покачал головой.
       – Мы ее оценили, – сказал он, – и приняли. Но на твою долю выпало счастье быть на сей раз, так сказать, беспристрастным участником Игры, гостем, а потому ты не мог всего заметить. Нет, нет, Иозеф, нам уже не представится возможность проявить какие-нибудь добрые чувства по отношению к Бертраму. Он осознал, что жертва его была необходима, и, думаю, никогда уже не будет пытаться взять ее назад.
       Только теперь Кнехт понял его и с грустью умолк. Ведь и правда, он пережил эти праздничные дни не как истинный вальдцелец и товарищ, а скорее как гость, и потому только теперь ему открылось, как, собственно, обстояло дело с жертвой Бертрама. До сих пор Бертрам представлялся ему честолюбцем, раздавленным бременем непосильной задачи и отныне вынужденным расстаться со всеми своими честолюбивыми замыслами, забыть, что когда-то был «тенью» Магистра и возглавлял ежегодную торжественную Игру. И только теперь, когда он услыхал слова друга, Кнехт, внезапно онемев, понял: судьи Бертрама осудили его, и он никогда не вернется. Ему разрешили довести Игру до конца и даже помогали, постольку, поскольку на желали скандала, но сделано это было не для того, чтобы пощадить Бертрама, а ради Вальдцеля.
       Сама должность Бертрама требовала завоевания полного доверия не только Магистра – в этом Бертрам вполне преуспел, – но и в не меньшей мере доверия элиты, а его-то достойный сожаления заместитель так и не смог добиться. Соверши он ошибку, иерархия не встала бы на его защиту, как она встала бы на защиту его повелителя. И если былые товарищи его не признали, никакой авторитет уже не в силах его спасти, и эти товарищи, репетиторы, превращаются в его судей. Если они неумолимы, «тени» приходит конец. Так оно и случилось на этот раз. Из своего путешествия в горы Бертрам уже не вернулся. Прошло немного времени, и в Вальдцеле распространился слух, что он сорвался в пропасть и погиб. Больше о нем никто не упоминал.
       Тем временем в Селение Игры каждый день наведывались старшие и высшие должностные лица из руководства Ордена и Воспитательной Коллегии; то и дело кого-нибудь из элиты или из чиновников Игры вызывали для беседы, о содержании которых среди той же элиты высказывались самые различные предположения. Не раз вызывали и Иозефа Кнехта.
       В первом случае его расспрашивали два представителя руководства Ордена, во втором с ним беседовал Магистр филологии, затем господин Дюбуа, потом еще два других Магистра. Тегуляриус, которого также неоднократно вызывали, все время пребывал в каком-то приподнятом настроении и без конца острил по поводу предстоящего конклава, как он это называл. Еще в дни празднества Иозефу бросилось в глаза, как мало теперь, в отличие от прежних времен, связывало его с элитой, а в эти «предконклавные» дни он ощутил это куда острей. И дело было не только в том, что он, словно чужой, жил в гостевом флигеле, и не в том, что представители Верховной Коллегии обращались с ним как с равным. Сама элита, так называемые репетиторы, не приняли его как равного, в их отношении к нему было что- то от иронической вежливости, во всяком случае, чувствовался какой-то выжидательный холодок; элита отошла от него еще в те дни, когда его послали в Мариафельс, и это было вполне естественно и даже правильно: кто сделал шаг от свободы к подчинению, от студента к иерархии, того уже не считали товарищем, он был уже на пути к тому, чтобы стать начальством, «бонзой», он уже не принадлежал к элите и должен был знать, что она до поры до времени будет относиться к нему весьма критически. Так бывало со всеми, кто попадал в подобное положение. Но Кнехт-то в ту пору воспринимал этот отход, этот холодок особенно болезненно, прежде всего потому, что осиротевшая и ожидавшая назначения нового Магистра Игры элита сплотилась особенно тесно, заняв оборонительную позицию, и, кроме того, потому, что ее решимость и непоколебимость ее позиции только что столь сурово проявилась в случае с «тенью» – Бертрамом.
       Однажды вечером в дом для гостей прибежал донельзя взволнованный Тегуляриус, разыскал Иозефа, затащил его в какую-то пустую комнату, прикрыл дверь и выпалил:
       – Иозеф! Иозеф! Бог ты мой, и как это я раньше не догадался! Я должен был это знать, да и нетрудно было догадаться… Нет, я ничего не соображаю и, по совести, не пойму, следует ли мне радоваться… – И он, один из самых осведомленных жителей Селения Игры, поспешил сообщить: более чем вероятно, даже почти наверняка, Иозефа Кнехта изберут Магистром Игры. Еще позавчера сняли кандидатуру старшего Архивариуса, которого прочили в наследники Магистра Томаса, из трех кандидатов элиты, шедших до сих пор впереди, ни одного не поддерживают и не рекомендуют ни Магистры, ни руководство Ордена, а за Кнехта уже высказались два члена руководства и господин Дюбуа, к ним следует добавить веский голос старого Магистра музыки, которого на этих днях, как достоверно известно, лично навестили несколько Магистров. – Иозеф, они сделают тебя Магистром! – воскликнул он еще раз, и тут же друг зажал ему рот ладонью.
       В первое мгновенье Иозеф был, пожалуй, не менее потрясен неожиданным предположением, чем Фриц, – настолько оно представлялось ему немыслимым, но уже в то время, как Тегуляриус сообщал ему о различных слухах, циркулировавших среди адептов Игры о конклаве, Кнехт понял, что предположение друга не лишено основания. Более того, он ощутил нечто похожее на подтверждение в своей собственной груди, у него возникло чувство, будто он давно это знал, даже ждал, настолько это было правильно и естественно. Однако, прикрыв ладонью рот друга, он строго, словно чужой, взглянул на него и, как бы внезапно отодвинувшись от него, как бы уже издали, сказал:
       – Не нужно так много говорить, amice, я и знать не хочу этих сплетен! Ступай к своим товарищам!
       Тегуляриус, хотя ему и надо было еще многое сказать, онемел под этим взглядом: на него глядел новый, еще неведомый ему человек; побледнев, он пошел прочь. Позднее он рассказывал, что в ту минуту он воспринял удивительную невозмутимость и холодность Кнехта как пощечину, как оскорбление, как предательство их прежней дружбы и близости, как решительно ничем не объяснимое предвосхищение и подчеркивание Кнехтом своего будущего верховного сана. Только уже по дороге – а шел он поистине как побитый – ему открылся весь смысл этого незабываемого взгляда, этого далекого, царственного и, однако, страдальческого взгляда, и он понял, что друг его воспринял выпавшее ему на долю не с гордостью, но в смирении. И он вспомнил, рассказывал Тегуляриус, задумчивый вид Иозефа Кнехта и глубокое сочувствие, прозвучавшее в его недавних расспросах о Бертраме и принесенной им жертве. А что, если он сам тоже намерен пожертвовать собой, стереть себя, – столь гордым и смиренным, величественным и покорным, одиноким и готовым отдать себя на волю судьбы показалось ему тогда лицо друга, словно лицо это было уже высечено на монументе в честь всех когда-либо живших Магистров Касталии. «Ступай к своим товарищам!» – сказал он ему. Стало быть, уже в тот миг, когда он впервые услышал о своем новом сане, он, которого никто никогда не сможет познать до конца, ощущал себя уже неким звеном иерархии, смотрел на мир из иного центра, уже не был ему товарищем, никогда им больше не будет.
       Конечно, Кнехт и сам мог бы догадаться об этом своем назначении, этом последнем, высшем своем призвании или, во всяком случае, мог полагать его вероятным, и все же оно поразило, даже испугало его, как и все предыдущие. Потом-то он сказал себе, что вполне мог бы представить себе такую возможность, и улыбнулся усердию Тегуляриуса, который, хотя сначала и не ожидал ничего подобного, все же высчитал и предсказал его выбор за несколько дней до окончательного решения и его обнародования. И действительно, против избрания Кнехта в Верховную Коллегию говорила разве что его молодость: большинство его предшественников-коллег заняли этот высокий пост в возрасте от сорока пяти до пятидесяти лет, а Иозефу не исполнилось еще сорока. Впрочем, закона, воспрещавшего столь раннее назначение, не существовало.
       И вот когда Фриц неожиданно сообщил другу о результатах своих наблюдений и комбинаций, наблюдений искушенного члена элиты, до последних мелочей знавшего хитроумный механизм маленькой вальдцельской общины, Кнехт сразу понял, что тот, безусловно, прав, сразу же признал и принял свое избрание, свою судьбу, однако первой его реакцией на это известие были слова, сказанные другу: «Я и знать не хочу этих сплетен!» Едва только потрясенный и оскорбленный собеседник ушел, Иозеф поспешил к месту медитации, чтобы обрести внутреннюю упорядоченнность, и его медитация отправлялась от одного воспоминания, которое в тот час с необычайной силой овладело им. Он один в пустом классе, голые стены, клавир, через окно льется прохладно-радостный утренний свет, в двери входит красивый, приветливый человек, с седыми волосами и таким просветленным лицом, исполненным доброты и достоинства; он, Иозеф, еще маленький гимназист, дрожа от робости и счастья, ждал здесь Магистра музыки, а теперь воочию видит его. Досточтимого, полубога из сказочной Провинции элитарных школ и Магистров, пришедшего показать ему, что такое музыка, а потом шаг за шагом, уведшего его в свою Провинцию, в свое царство, в элиту и в Орден. И вот он, Иозеф, уже ровня ему, стал братом его, а Магистр отложил свою волшебную палочку, или свой скипетр, и принял образ молчаливого и все же приветливого, почитаемого и все еще окруженного таинственностью старца, чей взгляд всегда будет выше его на целое поколение, на несколько ступеней жизни, неизмеримо выше его в достоинстве своем и вместе скромности, в мастерстве и таинственности, и всегда он для него – повелитель и образец, всегда заставит следовать ему, как восходящее и заходящее светило увлекает за собой своих братьев. И покуда Кнехт безотчетно отдавался потоку картин и образов, близких и родственных сновидениям, какие обычно встают перед нашим внутренним взором в состоянии первой разрядки, внимание его приковали к себе два видения, выделявшиеся из общего потока, два символа, два подобия. В одном из них Кнехт, еще мальчик, шагает разными ходами и переходами за Магистром, а тот, его вожатый, всякий раз, когда оборачивается и Иозеф видит его лицо, делается все старше, молчаливей, достойнее, зримо близясь к идеалу вечной мудрости и достоинства, в то время как он, Иозеф, беззаветно преданный и послушный, шагает за примером своим, но остается все тем же отроком, то стыдясь этого, то радуясь, а порой ощущая и нечто похожее на упрямое удовлетворение. Второе видение: сцена в музыкальном классе, когда Магистр подходит к мальчику, и все повторяется раз, повторяется еще и еще, без конца: Магистр и мальчик идут друг за другом, словно движимые каким-то механизмом, и порой уже нельзя разобрать, кто ведет, а кто ведомый – старый или малый? То кажется, будто юноша отдает почести авторитету, старшему, подчиняется ему, а то, что это сам старец, служа и преклоняясь, шагает за спешащей чуть впереди фигурой юности, за самим началом, самой радостью. И в то время, как Иозеф следит за этим бессмысленно-осмысленным сном-круговоротом, он сам чувствует себя то этим стариком, то мальчиком, то почитателем, то почитаемым, то ведущим, то ведомым, и в этой зыбкой смене вдруг наступает миг, когда он вместе – и учитель и ученик, нет, он уже выше их обоих, это он руководит ими, это он все придумал, это он, лицезрея, управляет этим круговоротом, безрезультатным состязанием в беге старости и юности, и то замедляет, то ускоряет его до бешеной гонки по своему усмотрению. Здесь вдруг возникает новое видение, более символ, нежели сон, больше осознание, нежели образ, видение, нет, именно осознание: этот бессмысленно-осмысленный бег по кругу учителя и ученика, это сватание мудрости за юность, юности за мудрость, эта бесконечная окрыленная игра есть не что иное, как

19


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50


Copyright 2004-2017
©
www.hesse.ru   All Rights Reserved.
Главная | "Биография души" | Произведения  | Статьи | Фотогалерея | Гессе-художник | Интерактив